Ты взлетел. Ты на высоте нескольких сотен метров над твердой поверхностью, и кажется совершенно естественным и правильным сказать: «Я в небе, до встречи, земля». Но Земля тебя еще не отпустила. Она вокруг тебя. В воздухе огромное количество пыли самого разного происхождения. Она поднимается вверх теми самыми восходящими потоками, для которых и ты – всего лишь пылинка, разносится по всей планете высотными ветрами. Ты смотришь в безоблачное небо летним днем и думаешь, что смотришь прямо в космос? Над тобой вода и пыль. С точки зрения космического пространства, не признающего ничего, кроме истинного вакуума, ты как будто все ещё присыпан толстым слоем влажного песка.

Над небом есть другое небо.

Набирай высоту, крутись в потоке под то задумчивый, то щенячье-восторженный писк прибора.

Ты не сможешь избавиться от пыли совсем, потому что сам — всего лишь часть этого пылевого океана, и ты принял его правила игры – не рваться ввысь в стратосферу, замкнувшись в алюминиевую скорлупу и сжигая ископаемое топливо, а сыграть с гравитацией в шахматы. Но ты можешь выйти на границу.

Ее часто называют «инверсией», хотя это довольно-таки коряво с лингвистической точки зрения и порой неправильно с физической. Инверсия подразумевает, что градиент температуры по высоте меняет свой знак, но зачастую он всего лишь уменьшается – этого достаточно, чтобы потоки не поднимались выше.

Из воздуха уходят всё намеки на запахи выхлопа автомобилей, запахи цветущих лугов, леса, влажных болот, навоза – которые ты даже и не различал по отдельности, но которые, оказывается, были привычны. Облака перестают напоминать мягкие клочки ваты – их границы становятся пронзительно-резкими, кучевые обретают величественность и тяжеловесность мраморных гор, а перистые похожи на стружку белого металла с бритвенно-острыми краями. Неповторимое ощущение «особо химически чистого» ледяного воздуха. Ты бросаешь короткий взгляд на Солнце – оно ослепляет тебя, и ты в очередной раз понимаешь, что до этого видел его горящим вполнакала. Ты смотришь на горизонт – и видишь границу.

Если бы разумные существа были крылаты, в их языке обязательно были бы разные слова для обозначения воздуха ниже и выше неё.

Ты помнишь, как все начиналось? Уже далеко не все было впервые и вновь, но некоторая информация оказывалась ошеломляющей – как будто рассеивался туман, и мы внезапно обнаруживали себя стоящими на вершине горы, с которой открывался вид на необозримые пространства. Мы книгу читали, и книга звалась «Вселенная, жизнь, разум». С этих страниц в нашу жизнь входили описывающие окружающий мир и его судьбу немыслимые степени десятки. Сложно сказать, насколько по-настоящему мы понимали эти числа. Скорее всего, мы смотрели на них через отражение в кривоватом зеркале, как Персей на Медузу. Человек, пожалуй, не может в полной мере прочувствовать расстояние хотя бы до ближайшей звезды, не говоря уже о масштабах Метагалактики, оставшись в здравом уме. Представлять такие образы – все равно, что голыми руками хвататься за раскаленное докрасна железо. Но мы были, по сути, детьми, которые не знали, что горячее обжигает. Лежа ночью в постели, мы рассказывали друг другу, что «через чудовищный промежуток времени ~10¹⁵⁰⁰(!) лет любое вещество становится радиоактивным», — и, как ни странно, после этого у нас получалось спать, не крича во сне. Нам было дело до взрывов Сверхновых, до эволюции галактик, до коэффициентов в уравнении Дрейка, до спонтанного распада протона через 10³² лет и до перспектив межзвездных перелетов. «Чтобы полностью “распылить” массу Юпитера, необходимо затратить энергию порядка 10⁴⁴ эрг», — читали мы. Если бы нас разбудили посреди ночи и сказали, что надо срочно лететь распылять Юпитер и закладывать первый камень сферы Дайсона — это, пожалуй, не вызвало бы никаких вопросов.

И, хотя мы изнывали порой от мелких своих катастроф, но все же искренне считали их исчезающе неважными, потому что на одной ладони у нас была пылающая Сингулярность размером 10^-35 м, а на другой – выгоревшая, наполненная черными дырами Вселенная возрастом 10⁸⁰ лет. Мы ощущали себя обладателями знания такого масштаба, что оно ставило нас в один ряд с гипотетическими богами. Несколько, конечно, недоставало могущества, но это казалось сугубо временным обстоятельством. Нас лишь немного беспокоило то, что может оказаться верной закрытая модель, и уже через 10¹¹-10¹² лет нас ждет коллапс Вселенной обратно в сингулярность. Впрочем, мы были уверены, что к тому моменту мы что-нибудь придумаем – благо, кое-какие соображения уже появились.

…Мы, как это принято называть, взрослели. Мы выехали за пределы родного города в мир, который не только не спешил лететь к звездам, но и не считал нужным на них смотреть. Было, в общем, предельно понятно, что миру не до того, а мы не ощущали себя способными с ним спорить. В какой-то момент мы обнаружили, что наш кругозор изрядно сократился и составляет не более 10⁸ м, аккуратно вмещая в себя земной шар. В том, казалось, не было большой беды, потому что на Земле оказалось немало всего интересного. Мы познавали мир, не замечая, как он сужается.

…Мы живем. Наши показатели степени вяло колышутся около нулевой отметки. Нас мало интересует происходящее за пределами нашей комнаты площадью ~10¹ квадратных метров. Мы не вникаем в природу ежегодно разделяющих с нашим мозгом наше тело вирусов гриппа размером 10^-7 м, нас волнует только наличие таблеток 10^-2 м в поперечнике. Мы тычемся в разделяющую нас тонкую, но непроницаемую пленку непонимания, считая ее преодоление важнейшей задачей жизни. Рассуждать о судьбах мироздания неуместно, пока мы не найдем способ избавиться от терзающей нас боли, пока не сможем убедить разум перестать кусать свой хвост. Наше число — 10⁰. Единица, тщетно пытающаяся стать хотя бы двойкой.

Иосиф Самуилович, я, конечно же, не считаю, что я что-то предал, разменял миллион по рублю или сотворил еще что-то высокопарное и непростительное, нет. Я просто ощущаю, что, отвлекшись на несколько лет, по-глупому утратил нечто важное для самого себя. Меня убедили, что способность окинуть взглядом жизненный путь Вселенной мало чего стоит без простого бытового счастья. Но, похоже, без этой способности простое бытовое счастье не складывается у некоторых читавших Вашу книгу. Те глаза, что она мне дала — со мной, они не потеряны, хотя и давно не открывались достаточно широко. Я постараюсь перестать их стесняться. Просто потому, что выбора особо и нет.

…Ты помнишь, как всё начиналось. Прошло всего-то порядка 10⁸ секунд. Не поздно вернуться.

На рисунке слева знаменитое изображение, выгравированное на пластинках, отправленных к звездам на борту «Пионеров». Оно несет информацию о местоположении Земли и о населяющих ее людях. Оно, безусловно, останется в истории. Правда, есть подозрение, что оно войдет в нее не как первая попытка установить контакт с иными цивилизациями – таковой всё это мероприятие не получается считать даже с большой натяжкой – а как блистательный памятник эпохи оголтелого антропоцентризма и доминирования высоких идей над доступной в ощущениях реальностью. Впрочем, в этой номинации на «золото» явно претендуют золотые грампластинки «Вояджеров».
 
Среди обширной критики, которой подвергалось содержимое пластинок, есть и такое соображение:
Соображение, я бы сказал, несколько тревожащее.  Не потому, конечно, что инопланетное общество столкнется с трудностями при расшифровке послания, а потому, что общество землян, вроде бы, давно не является охотничье-собирательским – и, тем не менее, наводнено «общепонятными» стрелками. Не являются ли они глубоко въевшимся архаизмом, мешающим его дальнейшему развитию?

Беда, конечно, не в стрелках на светофорах и прочих треугольных указателях направления движения в физической реальности. Беда в стрелках в информационном пространстве. В алгоритмах действий. Гибкость алгоритма сосредоточена в точках ветвления, из которых может выходить конечное количество одномерных стрелок. У нас, по сути, отсутствует графическая культура изображения внутренней логики действительно гибких систем и, как следствие, отсутствует подлинное понимание работы таких систем. В том числе, нас самих – хотя тут, пожалуй, «действительно гибких» чаще всего оказывается высокоинтенсивной лестью.

…А еще, право же, очень интересует вопрос: почему в [недо]постиндустриальную эпоху изображенное на рисунке справа существо, занимающее вакансию божества любви, продолжает пользоваться луком и стрелами, как какой-нибудь охотник из затерявшегося во времени и джунглях Амазонки племени?

Основание конуса лунной тени является, собственно, Луной, и имеет диаметр 3474 километра. Высота конуса – около 370 тысяч километров. Угол при вершине – полградуса.

Пропорции иглы или шпаги.

Не материальный объект, и даже не поле, а лишь отсутствие пронизывающего Солнечную систему света. Но бывает так, что отсутствие чего-либо удобно рассматривать как самостоятельную сущность. Отсутствие электрона в валентной зоне получает выглядящее весьма просторечным название «дырка». Абстрактное геометрическое построение в околоземном пространстве, в отличие от «дырки», умеет убедительно доказать, что заслуживает имени посакральнее. Умбра.

Луна движется по орбите, и вместе с ней скользит в пространстве конус тени. Каждый месяц он проносится то над северным, то над южным полюсом Земли, оставаясь незамеченным для населяющих ее существ. Но однажды настает момент, когда острие Умбры касается планеты, глубоко погружается в нее и начинает прочерчивать по поверхности дугу.

Клинок тени вспарывает голубизну неба, и в разрыв обрушивается космическая тьма  и растекается от горизонта до горизонта.

Он режет саму ткань реальности, словно останавливая время на несколько минут. Умбра вонзается в картину мира, как нож вандала в музейное живописное полотно. Мир вздрагивает и утрачивает привычную целостность.

У некоторых из тех, кто видит это, впечатления достигают такой интенсивности, что превращаются в нечто, похожее на боль. Болит свежая рана, инфицированная затменным Солнцем.

Она заживает. Гораздо быстрее, чем хотелось бы. Но шрам в памяти, оставленный лунной тенью, остается на всю жизнь.

Художник способен различить десятки оттенков цвета, про которые обычный человек не скажет ничего более конкретного, чем, скажем, «темно-синий». Астроном-дипскайщик после часовой адаптации зрения увидит галактику там, где даже другой астроном, предпочитающий наблюдения Луны и планет, увидит лишь фон неба.
Меломан может услышать, как сфальшивил один из исполнителей в большом оркестре. Орнитолог-любитель за километр опознает по песне редкую птицу.
Дегустатор не только уверенно опознает сотни вкусов вина, сыра, чая… да и вообще почти чего угодно, но и придумает им всем названия, что меня лично поражает едва ли не больше. То же самое можно сказать о парфюмере и запахах.

Почти любая профессия и любое увлечение приводят к возрастанию чувствительности к каким-либо воздействиям, к уменьшению порога восприятия и расширению его динамического диапазона до такой степени, что для непосвященного это выглядит сверхспособностями.

Для парапланериста такой сверхспособностью становится чувство ускорений.

Когда летящее крыло попадает из воздуха покоящегося в воздух поднимающийся со скоростью 0,5 м/c, пассажир тандема скорее всего не заметит вообще ничего. Пилот же, несмотря на малость этого dv, успевает за dt не только распознать небольшое a, но и разложить его на радиальную и тангенциальные составляющие. Цифры на экране прибора всегда запаздывают и служат лишь подтверждением этого полуинтуитивного чувства.

Пилоты большинства летательных аппаратов ощущают себя единым целым с пилотируемой машиной, человек превращается в алюминиевое (фанерное, тряпочное...) крылатое создание. С парапланом в воздухе сложнее – его масса и его подъемная сила разделены в пространстве несколькими метрами строп, и фиксация внимания на какой-то конкретной точке этого летучего маятника не принесет ничего хорошего.

Крыло летит. Передняя кромка размахом в десяток метров прочесывает воздух. В воздухе есть течения, есть неоднородности. Левая и правая консоли мягкого крыла чуть приподнимаются друг относительно друга, приотстают или рвутся вперед. Если бы стропы и ткань меняли свой цвет в зависимости от натяжения – на летящем в турбулентном воздухе параплане ни на секунду не прекращалась бы игра радужных переливов. Стропы сходятся на левый и правый карабины, поддерживающие с двух сторон подвеску, в которой сидит пилот. Колеблется нагрузка на левой и другой левой правой рулевых клевантных стропах, которые пилот держит в руках. Четыре натяжения, причем только два их них величины векторные, да и то с крайне мало изменяющимся направлением, а нагрузка на клевантах – сугубый скаляр. Не так-то много воздействий, которые к тому же надо воспринять не отточенными эволюцией зрением или слухом, а нетренированным у современного человека мышечным чувством и «внутренним акселерометром». Не так-то много, и в то же время – огромное количество информации.

Когда лень вдаваться в подробности, и/или хочется, чтобы тебя хоть как-то поняли обычные люди, про это говорят «чувствовать жопой». На самом деле ощущение воздуха локализуется совершенно не там. Оно сосредоточено скорее где-то в верхней части спины, на лопатках и между ними. Оно, естественно, довольно-таки индивидуально для каждого пилота, и очень сложно описать словами, на что это похоже. Пожалуй, лучше всего задача решается с помощью такого образа: представьте, что у вас на спине растет еще одна пара рук. Длинных, гибких. Возможно, многосуставчатых. И, привстав на цыпочки, вы пытаетесь нашарить ими на недоступной взгляду высокой полке лежащий предмет.

Имя тому предмету – ядро потока.

Мягкий толчок в крыло, заставляющий его качнуться назад. Воздух властно приподнимает параплан, как морская волна поднимает плывущего человека. За гребнем волны всегда следует впадина, положительное ускорение по вертикальной оси сменится отрицательным, поверхность воды колеблется около нулевого уровня, и пловцу с этим ничего не поделать. У пилота есть возможность удержать сообщенную ему вертикальную скорость.

Переложить вес, затянуть клеванту, закрутить спираль. Еще один толчок. Крыло в ядре, где скорость подъема теплого воздуха вверх максимальна. Добавить вес, затянуть клеванту глубже, сузить радиус спирали. Начинается обработка – самое, пожалуй, увлекательное, что есть в парящем полете. Взаимодействие живой разумной пылинки с исполненной мощи стихией. Неодушевленность потока не мешает ему выталкивать параплан, сбрасывать его с себя, как бык на родео сбрасывает наездника, как волна пытается подмять скользящего по ней серфингиста. Обратная связь положительна, система неустойчива. В потоке есть оптимальная траектория, и чем дальше ты от нее отклоняешься – тем сложнее вернуться на нее снова. Опять игра на тончайшем чувстве ускорений, на изменении тона шума ветра на шлеме, на отслеживании скорости вращения пейзажа вокруг. На что это похоже? Опять-таки каждый пилот может сказать много слов, но не приблизить другого к пониманию этого ощущения. Удерживать стоящую вертикально палку на вытянутой руке. Ехать на велосипеде по причудливо изгибающемуся выпуклому рельсу. Балансировать на натянутой веревке. Пытаться вставить мощную сжатую пружину на ее место в механизме… Очевидно фаллический характер визуального представления потока породил высказывание о том, что, дескать, пилот должен чувствовать поток так, как приближающаяся к оргазму девушка в позе наездницы чувствует член партнера. К сожалению, половые и гендерные характеристики не позволяют мне вынести квалифицированное суждение о корректности этой аналогии, но она мне нравится.
Еще в этом есть что-то от того мышечного чувства, которое появляется в руке, когда привычным быстрым движением выводишь на бумаге свою заковыристую подпись. Только процесс может длиться не полсекунды, а десяток минут.

…Очередной набор закончен. Интеграл вертикального ускорения по времени был в основном положителен, и потому положительным оказался и интеграл вертикальной скорости по времени. У пилота есть в наличии тысяча-другая метров превышения его личной вертикальной координаты над вертикальной координатой местности, которую он может преобразовать во время своего нахождения в воздухе и изменение координаты горизонтальной. Полет продолжается.

Справа от них была черная, почти до зенита, стена, и слева была черная,
почти до зенита, стена, и оставалась только узкая темно-синяя прорезь
неба, да красное солнце...

АБС, "Далекая Радуга"

Утро принесло внезапное понимание того, что такое случалось не раз и еще много раз случится. Но в негативном, инвертированном варианте.

Синева слева, синева справа, прорезь в ней, через которую на землю льется темнота космоса, и черное солнце.

Тень уходила на запад, а Охотник шел за ней.

Шел со становящимся привычным чувством легкой опустошенности – не той, что вызывает слезы и апатию, а той, что не даёт уйти с лица полуулыбке и позволяет задумчиво пинать обыденность, как картонную коробку. У него будет дорога домой, будет рассказывание своих и выслушивание чужих впечатлений, написание и чтение отчетов, обработка и просмотр фотографий. 

Следующий раз будет какое-то время казаться столь же ожидаемым и неизбежным, как завтрашнее утро. Недолго – пару недель. Потом эта дата вольется в общий календарь и, как положено, до поры до времени будет восприниматься до невозможности далекой и абстрактной.

Будет изучение обзора среднестатистической погоды в полосе от Джея Андерсона и долгое разглядывание карт и спутниковых снимков.  Будет ожидание бюллетеня от НАСА – хотя к тому моменту, когда бюллетень выйдет, Охотник будет вполне в состоянии написать его самостоятельно.

Будет долгий поиск дешевых авиабилетов и вариантов проживания. Попутчики, запланированные и случайные. Знакомства. Кручение пальцем у виска и восхищение. В основном – слегка недоверчивое удивление окружающих.

Будет ощущение стрелы, покинувшей лук, но еще не прибывшей к мишени. Будут места – чужие, странные, невозможно красивые, будут дороги – комфортные, захватывающие, долгие, изматывающие – объединенные одним – тем, что они остались бы неувиденными и непройденными, если бы не Тень.

И, конечно, же, будут бесконечные просмотры десятков прогнозов погоды.

Порой всё это будет казаться очень глупым, и всегда найдется множество с готовностью подтверждающих такую оценку бесконечной гонки. Но все же Охотник сохранит отстраненную полуулыбку и ощущение того, что это по крайней мере не глупее, чем всё остальное. Пройдёт путь – новый и вместе с тем привычный, потому что полоса полной фазы  каждый раз другая, но Тень одна.

Чтобы, когда надвигающийся с востока столб черноты продавит небо, как голубой пластилиновый шарик, разделив его на две части, снова прошептать «Чайлд Роланд к Тёмной башне пришел!»

И Башня придет к Роланду, и схлопнется свет, и случится второй контакт, и случится третий.

Тень уйдет на запад, а Охотник будет идти за ней.

Прикладная футурология с завидной периодичностью рождает умилительные в своей наивности прогнозы, в деталях расписывающие развитие цивилизации лет эдак на двести вперед. Педантично так, «2020 г. – победить рак, 2050 г. – создать ИИ, 2070 г. – изобрести, на чем лететь к Великому Центавру, 2075 г. – улететь…» Вызывает к жизни эти планы-графики не то глубокая увлеченность их авторов стратегическими компьютерными играми с негибким сюжетом, не то государственный заказ – чиновник если и окажется вдруг способен принять концепцию принципиальной непредсказуемости будущего, то положить соответствующий текст на стол вышестоящего начальства не рискнет. Несть им числа, и даже то, что в суммарном тираже цитирования предсказания об утопании Лондона в лошадином навозе уже вполне можно утопить Лондон, не останавливает их размножение.

Есть в этих прогнозах что-то от сценариев порнофильмов. Изрядная шаблонность, эксплуатация проверенных и востребованных образов и упор на наглядность в ущерб естественности…

А при съемке оных фильмов случаются забавные и, кстати, нежно любимые мной эпизоды, иногда избегающие принявшего форму ножниц курсора мыши при монтаже полученного видеоматериала. Всё идет как всегда, тела возвратно-поступательно движутся к великой цели, как вдруг девушка меняется в лице, сбивается с выработанного годами ритма постанываний, истошно орет «ой, блядь, щас кончу!», и собственно, кончает, сваливаясь с партнера, выбивая ногой у оператора камеру и роняя ценный арендованный реквизит. Актеры ржут, режиссер матерится, девушка улыбается.

Истинно революционные технологии рождаются примерно так же.

Отдельно взятая со вкусом одетая, тщательно причесанная и мило улыбающаяся женщина выглядит лучше, чем усталая взлохмаченная труженица в местами испачканной грязью униформе. Ну, по крайней мере, так рефлекторно считается.

Но если выстроенная рядами сотня тысяч одинаковых женщин в рабочей одежде может сойти за иллюстрацию к стройке века, столетней войне за урожай, и вообще слегка похожа на военный парад и потому не вызывает когнитивного диссонанса – то сотня тысяч одинаковых намакияженных женщин в вечерних платьях балансирует где-то между инсталляцией современного художника и фильмом ужасов.

Моё восприятие ухоженных районов малоэтажной застройки в городах Европы весьма неоднозначно.

Есть ресурсы, чтобы сделать не только функционально, но и красиво, но почему «красиво» получается настолько одинаково?